Сайт Аркадия Ровнера

Аркадий Ровнер «Похитительница браузеров»

Аркадий Ровнер «Похитительница браузеров»

Сначала у меня пропала моя поисковая программа и текст, над которым я работал. После этого я недосчитал программу-переводчик и еще два документа. Исчезли все фотографии. Пропал список моих публикаций. И, наконец, пропали все адреса и номера телефонов. Файлы, которые я не успел скопировать и сохранить, восстановить не удалось.

В отчаянии я начал обзванивать знакомых и просить о помощи. «Эта программа — похитительница браузеров. Бороться с ней трудно, но сдаваться нельзя», — таким было авторитетное мнение большинства. Мы договорились держать друг друга в курсе.

В конце концов мне все-таки удалось нейтрализовать этот вирус, хотя я не уверен, что полностью от него избавился.

Как раз в эти дни исчезла квитанция из прачечной. Последний раз я видел ее на кухонном столе. Куда она могла запропаститься? Естественно, я не связал исчезновение файлов из компьютера с пропажей бумажки со стола.

Но когда из моего кошелька исчезла кредитная карточка – тут я забеспокоился и решил понаблюдать за этими пропажами.

А потом пропал кот Рыжик. Он был серый с желтым отливом, но откликался на Рыжика. Когда я утром завтракал, он обычно сидел на соседнем стуле, не сводя с меня своих зеленых гипнотизирующих глаз. Куда он мог деться? Может быть, выскочил из форточки? Такого с ним никогда не бывало.

Дальше, пропал мой хороший знакомый, Илья Ильич Розенберг, работавший библиотекарем. Вышел из дому и не вернулся. Одинокий человек, интроверт, умница. Ходили слухи, что его похитили. Но кому он мог понадобиться? Его искали и по больницам, и в моргах и не нашли. Мы с ним приятельствовали не один год, и без него мне было грустно.

Во мне зародились мысль: а что если все эти исчезновения как-то между собою связаны? Я начал думать, что исчезновения программ и документов в компьютере – это частный случай универсальной программы-умыкательницы не только браузеров, но и предметов, и животных, и друзей.

Я поделился этой мыслью с женой, и это стало началом роковых происшествий в моей семье. У нас с женой двое детей – девочка двенадцати лет Варвара и десятилетний Гриша. Жена не на шутку испугалась. Она стала всюду сопровождать наших детей и даже ночью заглядывала к ним в комнату, чтобы убедиться, что они на месте.

Как-то жена отправилась за детьми в школу и не вернулась. Дети пришли и сказали, что не встретили ее ни в школе, ни по дороге. Я покормил детей и начал думать, где ее искать. Прошло без малого три часа, и жена вернулась домой. Оказывается, по дороге в школу она вдруг почувствовала слабость и присела на скамейку в каком-то дворе. И — куда-то провалилась, потеряла ощущение времени и себя, а когда очнулась, было зябко и уже стемнело. Что с ней происходило все это время, она не помнит.

Только я успел порадоваться тому, что на этот раз вроде все обошлось, а тут пришло сообщение о смерти моей старшей сестры, давно уже болевшей. Предстояло лететь в город N, где жила моя сестра, чтобы помочь младшей сестре, на которую легли все заботы. Она много лет ходила за больной, болезнь которой то наступала, то пряталась и, наконец, победила.

Я помню своих сестер девчонками-хохотуньями, помню пестрые бантики на их тоненьких косичках, их увлечение поэзией, их принципиальность в выборе женихов. Жизнь у них не сложилась, обе остались одинокими.

Город N мало отличался от соседних городов, грязных осенью и весной, угрюмых зимой, затерянных среди степей и лесов нашей бескрайней России. В центре города на месте срытого погоста был разбит парк с деревянными статуями древнерусских богов с иудейскими лицами — там мы проводили время, когда прогуливали школу. Был в городе краеведческий музей и была главная улица, вдоль которой по выходным табунами ходили и молодые, и люди постарше, заскакивая по пути в кафе «Ласточка», чтобы добавить градус.

Наша с сестрами юность прошла в этом городе, а теперь у меня осталась одна младшая сестра, и волосы мои полны седины. Старшую сестру звали Эмма, и какое-то время она жила в Москве, работала в библиотеке и встречалась с каким-то поэтом. А потом ее роман резко завершился, она вернулась в родной город, и видел я ее очень редко. Перезванивались, поздравляли друг друга с Новым годом, с днями рождения. Часто забывали это сделать. Стали чужими людьми с чуждыми интересами, вкусами. Потом стали просачиваться слухи о болезни Эммы. И вдруг, как снег на голову, известие о ее смерти.

Я купил билет и отправился в город N. До этого города два часа лету. Мое место оказалось возле иллюминатора. Внизу легкими перышками плыли облака, а земля была похожа на большую красивую чашу, разрисованную прямоугольниками пашен и серыми пятнами перелесков.

Рядом со мной сидела девушка лет 20 с выразительными чертами лица и умными карими глазами. Место третьего пассажира было не занято. У Эммы — ее звали как мою сестру — были короткие каштановые волосы, нос с небольшой горбинкой и оливковый оттенок кожи. От нее шел легкий и пьянящий запах духов, откуда-то мне знакомый. Я смотрел в ее глаза и испытывал странное чувство близости и давнего знакомства. Из миллиона глаз сразу можно определить умные глаза, а для того, чтобы увидеть пустые глаза, вовсе не нужно в них заглядывать. С умной женщиной легко находиться рядом, легко разговаривать. За такой женщиной часто стоит яркий мужчина-воспитатель, вложивший в нее душу. Так было и в этом случае: я ехал на похороны сестры, она возвращалась с похорон друга. Ее друг был поэт, имя которого я слышал, жизнь которого оборвалась после короткой стремительной болезни. Эмма не стала скрывать от меня ни его имени, ни факта своей близости с ним в последние годы.

Я рассказал ей о программе похитительнице браузеров и о том, какая цепочка событий последовала вслед за ее появлением в компьютере. А потом я поделился с ней своими мыслями о вирусе, похищающей у человека всё, что у него есть. Видимо Эмма почувствовала ко мне доверие, и мы разговорились. Речь Эммы текла свободно и уверенно.

Она вспомнила о той, кого восточный эпос называет Разлучительницей собраний и Разрушительницей наслаждений. Еще она назвала ее Похитительницей возлюбленных и сестер, а также — юности, надежд и иллюзий. Под властью этой программы все мы живем – и люди, и животные, и звезды, и миры. Я заметил, как, должно быть, жестоки боги, создавшие эту программу.

— Именно об этом я думала последние несколько дней, — живо отреагировала Эмма. — Боги безжалостны и несправедливы. Они ждут, когда человек вложит себя во что-нибудь до конца, когда у него не останется больше ничего для себя, и тогда отнимают последнее. У Алеши было два чудесных дара: волшебная речь и гениальные стихи. Сначала он потерял голос, он не мог говорить, он онемел, он беззвучно раскрывал рот, как рыба. Я не могла сдержать слез, как ни старалась, а он смотрел на меня с укоризной. Он хотел, чтобы я притворялась будто ничего не случилось, и я научилась притворяться, и нам снова было хорошо. А потом у него пропали стихи. Он что-то записывал, но стихов не было. Ни одной строчки! Это его и убило. Я не смогла его спасти.

На глазах у Эммы выступили слезы. Мне было понятно и близко то, что она переживала. Боль ее переливалась в меня, как я не испытывал никогда раньше. Я прикоснулся к ее ладони, лежащей на ручке кресла, и она не отняла свою руку.

Проехала тележка с напитками, которую везли два стюарда, и я заказал нам с Эммой коньяк и плитку шоколада. Пили молча, и было хорошо молчать. Потом я попросил повторить коньяк, кажется, дважды.

Я сидел рядом с красивой, волновавшей меня девушкой и думал: когда Похитительница браузеров и любимых придет за мной, сколько времени она даст мне на сборы?

— Смотря какие пожитки собирать и от какого груза отказываться? — ответила Эмма, когда я поделился с ней этой мыслью.

Открытость душ рождает эйфорию. Мне казалось, Эмма переживает то же состояние. Между нами исчезла преграда, обычная между двумя людьми. И все же, я не мог понять, что со мной происходит. Конечно, коньяк играл тут какую-то роль, но вовсе не главную. Я потерял окружающий мир, видел и слышал только ее. Волны близости переливались из меня в нее и обратно, но во всем этом не было чувственности. Это было ни на что не похоже.

— Что можем мы противопоставить Разлучительнице собраний и Разрушительнице наслаждений? — продолжала рассуждать моя соседка. — Отчаянное упорство надежды вопреки безнадежности? Или, может быть, — странную интуицию, навеянную туманными откровениями пророков, что есть ответ на наши мучительные вопросы, есть смысл в наших жизнях и есть оправдание смерти?

Нам предложили обед в коробочке и кофе в бумажных стаканчиках. Потом объявили, что самолет приступает к снижению. Монотонно звучали голоса из радиорубки, сначала пилота, потом старшей стюардессы. На табло появились значки застегнутых ремней. Стюарды стали обходить ряды, проверяя, все ли застегнули ремни и открыли шторки иллюминаторов. «Есть смысл в наших жизнях и есть оправдание смерти», звучали во мне эммины слова.

Мне не хотелось, чтобы этот полет закончился. Я сжимал руку Эммы, я вслушивался в нашу странную близость и с отвращением думал о суете аэропорта, о том, что через несколько минут разобьется наш общий мир и что Похитительница браузеров совершит свой очередной грабеж. Мне захотелось умереть, пока волшебный сосуд был еще цел, пока ее ладонь мягко отвечала на мое пожатие.

Вдруг нас резко качнуло, а потом еще раз. Мне показалось, что наш самолет стал заваливаться куда-то вбок и что пилоты потеряли управление. Самолет терял высоту, но за иллюминатором стояли густые облака, и ничего не было видно. Мы явно терпели бедствие, но радио молчало. Наступила страшная тишина напряженного ожидания. Потом самолет сотрясло, а затем еще раз, и еще, и еще – каждый раз все сильнее. Так трясет человека при сильной конвульсии. Появилось ощущение: мы летим в бездну.

И тогда все перекрыл долгий пронзительный женский крик на одном дыхании. Со всех сторон закричали-заплакали дети, в хор солистов вступило сразу несколько женских голосов, сходящих на душераздирающий визг. Какие-то люди побежали по проходу, качаясь, сталкиваясь, плача, крича. Из багажных отсеков начали выпадать сумки, одежда, свертки. Бегущие спотыкались о них, падали. Образовывались клубки тел стариков, женщин, детей, заваленные падающими из багажных ящиков чемоданами, свертками, сумками. Все это кричало, рычало, плакало, выло, ругалось, стонало. Безумие становился все сильнее. Оно было таким отталкивающим и безобразным, что хотелось не видеть его и не знать. И мы его не впустили.

Мы с Эммой сидели, глядя на набившие оскомину таблички, безмолвно призывавшие нас застегнуть ремни безопасности и сообщавшие, где лежат спасательные жилеты. Два наших плеча касались друг друга, и моя ладонь сжимала ее, а ее — мою. Краем глаза взглянув на нее, я увидел мелькнувшую на ее губах улыбку, и волна тихой радости накрыла меня.

Почти одновременно у нас пропало ощущение связанности с самолетом и нашей раздельности. Я стал Эммой, и она — мной. Мы слились воедино и собирались встретить то, что нас ждало, как одно целое. Мы летели навстречу будущему с открытыми глазами, а оно неслось нам навстречу стремительно и неотвратимо. Экстаз единения, пережитый мной в эти мгновения, несравним ни с чем на свете. Я собрал все свое существо, все свои мысли в область нашего общего сердца, и в восторге, в ужасе, в благоговении, мы летели, летели, летели вниз.

Кажется, никто из пассажиров не заметил, когда самолет снова обрел устойчивость. Это стало ясно, когда сплошной облачный туман рассеялся, и в иллюминаторах появились очертания гор, медленно проплывавших под нами. Но больше всего внушал доверие полудиск бледной луны, медленно и спокойно плывшей по небу. Голос пилота сообщал по радио о имевшей место технической неполадке и о том, что прибытие в город N должно произойти скоро.

Между тем бедлам в салоне продолжался. После слов пилота паника, вопреки всякой логике, усилилась. Инерция пережитого страха была сильнее фактов. Крики, визги, вои и стоны нарастали и теперь образовывали один волнообразный и оглушительный ансамбль. Какие-то люди пытались вовлечь нас с Эммой в общее коловращение, кричали нам что-то, требовали внимания и понимания, но их старания разбивались о наши неподвижные лица, и они направляли свою бешенную энергию на более благодарных слушателей, которые отвечали им тем же. Этот нервический выплеск после пережитого коллективного страха продолжился и после посадки самолета и длился еще долго потом.

Возбуждение только нарастало, и пережитый пассажирами шок начал теперь выражаться в форме истерического смеха или словесного недержания. У женщин рыдания и хохот сменяли друг друга либо сливались воедино, мужчины взволнованно делились друг с другом неотложными мыслями исключительной важности и не могли остановиться. Дети гримасничали и кричали как обезьяны и, как ужи, продирались между взрослыми или, стремясь к одним им известным целями, лезли по креслам.

Когда самолет приземлился, он был немедленно окружен десятком машин и автобусов, подъезжающих с мигалками, прожекторами и сиренами, число их непрерывно возрастало. Высадка из самолета проходила мучительно долго, пассажиров пересчитывали, уточняли их имена, санитары многих выводили под руки или выносили на носилках. Другие пассажиры искали потерянных детей и ручную кладь и, уже спустившись с трапа, по многу раз возвращались в салон самолета. Выпускали по одному человеку и сразу уводили в медпункт, расположенный в двух автобусах, для выявления травм или нервных отклонений.

Примерно через час мы с Эммой очутились на трапе, но нас тут же разделили и повели в медицинские автобусы, ее — в женский, меня — в мужской. В автобусе мне пришлось раздеться и засвидетельствовать отсутствие у меня травм и жалоб на самочувствие. Врач, подозрительно покачал лысой головой и попросил подождать, пока ему принесут список пассажиров, в котором мне предстояло расписаться. Я нетерпеливо ждал, поглядывая в мутное окно на стоявший неподалеку медавтобус, в котором осматривали женщин, а врач тем временем разговаривал с другими пассажирами. Наконец, список принесли, я расписался и меня выпустили.

Я бросился к женскому медавтобусу. В автобусе никакой Эммы нет, сказала мне медсестра. Растерянно я смотрел по сторонам. В багажном отделении ее тоже не было. Я не знал, что мне делать. Неужели я ее навсегда потерял?

Я не нашел ее и в добытом большими трудами списке пассажиров нашего рейса, там не было ни одной женщины по имени Эмма, и оба места рядом с моим числились как не занятые. И тогда, впервые я подумал о странном совпадении имени этой девушки с именем моей покойной сестры, а истории ее трагической любви к известному поэту, умершему, впрочем, как я припомнил, много десятилетий тому назад, с историей моей сестры.

***

Боги не только отнимают у нас браузеры, они также дарят нам нашу жизнь и юность, и друзей, и возлюбленных. А иногда дарят нам невероятные встречи и восторг единения душ, который хотя и ненадолго делает нас такими же небожителями, как они сами. Эта мысль примирила меня с богами и с хрупкой жизнью на такой непонятной и все-таки прекрасной земле.

 

4.03.16

Москва

 

2 комментариве к “Аркадий Ровнер «Похитительница браузеров»

  1. Ал-др Б.

    АЙ ДА АРКАДИЙ, «ай да с… сын!» (как восхищался собой Пушкин, закончив «Евгения Онегина»). Тонко написано!
    «Я потерял окружающий мир, видел и слышал только ее. Волны близости переливались из меня в нее и обратно, но во всем этом не было чувственности. Это было ни на что не похоже».
    Не буду уж цитировать другой, кульминационно-мистический пассаж рассказа… Своим эротическим психологизмом мне это напоминает что-то из «Темных аллей» Бунина. Правда, тонкость повествования утрачивается в самом конце, когда переходит в резюмирующее моралите. Для философского эссе это было бы уместно, но для столь изящного бель-летре не очень. Еще я не понял, при чем там «боги», но оставляю этот антично-романтический политеизм на совести вдохновенного Автора. Браво, Аркадий!
    Аз Бука, но не хмурый (почти все понял)

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>