Сайт Аркадия Ровнера

Аркадий Ровнер Разлом

Аркадий Ровнер Разлом

Юность, как ей и положено, жила своими иллюзиями и надеждами. Разговоры в последние дни гальванизировались идеями поселившегося в Омеге скандального писателя Германа Малышева, будоражившими студенческий муравейник. Все с ним спорили, раздражались, но шли по следу его обобщений, не в силах сбросить их чары. Малышев прослеживал цепочку понятий рождение-возрождение-род-родня-родитель-родина-народ. Дальше шли производные этих понятий: родословие- родовитый-природа-порода-рожь-урожай-перерождение-рожа. И, наконец: пародия-отродье-отроду-выродок-уродство-юродство… Из этих рядов он делал несколько далеко идущих заключений, порождавших крайние взгляды и вызвавших бурные дискуссии.

Сам Малышев в этих дискуссиях не участвовал, он писал романы и рассказы, в которых герои были похожи на бесов и даунов. Рассказы Малышева о привидениях, вампирах и пауках-гигантах вызывали недоумение, отторжение, брезгливость, а иногда пугали впечатлительных девушек. Он не ходил на тусовки, жил себе незаметно в ветхом домишке под нависшей скалой, зимой топил печку, летом ходил по горам. И вдруг разнеслась новость: Малышев читает лекцию в Гнезде кукушки. Тема: Великий Разлом.

— Когда мы видим цирковых акробатов, взбирающихся один на другого и образующих пирамиды из человеческих фигур – приходит ли кому-нибудь в голову, что, если зацепиться за крюк наверху, то есть создать точку опоры на невообразимой высоте, нет предела для такого восхождения людей, становящихся на плечи другим, а другие — третьим, четвертым, сотым, тысячным и так — до бесконечности. Это была бы пирамида, составленная из всех живущих на земле людей, и она уже существует, и есть крюк, удерживающий эту пирамиду. Чем выше человек, тем дальше он видит и тем слабее его привязанность к приманкам и соблазнам, зато он ближе к точке Омеге, на которой держится истинная человеческая жизнь.

Так рассуждал молодой человек по имени Валерий, широколобый с большим мясистым носом и слегка косящими глазами, взгляд которых, дерзкий и провоцирующий, привлекал людей внимательных и раздражал заурядных.

Вечерело. Трое друзей шли вдоль невысокой чугунной ограды, за которой поднимались грозившие обвалами замшелые скалы, кое-где поросшие мелким кустарником. Над скалами возвышался невидный теперь горный массив, венчавшийся на необозримой высоте снежными шапками – вид завораживающий, и грозный, когда он виден.

Шли от автобусной остановке к Пизанской башне на лекцию Германа Малышева. Дело происходило в городке, недавно построенном для стимулирования развития теоретических дисциплин на сухом каменистом плато в Южном предгорье. Преподавателей и студентов туда набирали с учетом одной только одарённости. И общество там собралось соответственное, сплошные гении, то есть, люди со странностями и нередко с физическими изъянами: горбуны, трясуны, хромоножки, заики и карлики. Нормальные юноши и девушки были редкостью, и большинство их недолюбливало.

Городок тоже резко отличался от привычных человеческих обиталищ. Здания его были новейших архитектурных стилей, хотя носили названия классических образцов. Был там свой Белый дом, своя Альхамбра, свой Кремль и своя Пизанская башня. Разумеется, ни одно из этих сооружений не только не напоминало оригинал, но вызывающе от него отличалось. Так Белый дом имел форму змеевидной спирали и был облицован белесо-зеленым туфом, Альхамбра была розовым кубом, большой многоквартирный шар Кремля висел на шести сходящихся в виде шатра стальных шестах, а Пизанская башня была составлена из двух высоких башен, объединенных только на самом верху, где на 12-ом этаже располагалось Гнездо кукушки — овальной формы лекционный зал, построенный на общей крыше. Эти и другие подобные причудливые сооружения были созданы с явным пренебрежением ко всем известной сейсмической активности в этой зоне. Впрочем, частые здесь мелкие землетрясения и камнепады, возникавшие от сильных ветров и трещин в скалах, были жителям города привычны и никого не пугали.

Спутник и спутница Валерия, привыкшие к зиккуратам его идей, слушали приятеля вполуха. Валерий был старше остальных и в отличие от многих умел красиво строить мысли. Длинноволосый угрюмый Остап считался поэтом и писал верлибры о смерти. Римма, черноволосая с большими шалыми глазами, училась в консерватории по классу скрипки. Ум у нее был колючий и реактивный в отличие от вечно дремлющего Остапа, который оживал и искрился в редкие минуты озарений. Отношения внутри этой троицы были напряженные, заостренные на поэзии и влечениях плоти. Валерий и Остап совместно искали истину, но каждый отдельно — расположения Эммы. Эмме нравился Валерий, поэтому она постоянно ему противоречила. Знакомые считали, что Римма — девушка Остапа, и никто не догадывался о ее отношениях с Валерием. Она и сама не знала, как сильно он в ней нуждается. Случайные (или не случайные) прикосновения заставляли их сердца замирать от волнения и страха. Но именно это смущало Валерия и завлекало Эмму в водоворот неизведанных ощущений. Споры у них шли постоянно и притягивали к ним знакомых из соседних компаний. Магнетизм этой группы чувствовали все, кто с ними соприкасался.

— Истинная человеческая жизнь не зависит от акробатических пирамид. Идея роевой жизни не несет в себе творческого потенциала, — откликнулась Римма на слова Валерия, отставшего и спотыкающегося на ровном месте.

Римма тревожно оглянулась на него. Но он уже нагнал друзей, обнял за плечи Остапа:

— Ну как ты, приятель?

— Ох, не хочется мне туда идти. Вернулись бы домой, человеки. Выпили бы, чаю бы напились, — уныло бормотал Остап. С самого начала он не хотел ехать на лекцию Малышева. Но его не послушали, и он поехал с друзьями.

—Человек может оказаться в восходящем потоке и оторваться от пирамиды, —ответил Эмме оправившийся Валерий. В голосе его слышалось высокомерие, обычное для разговоров с женщинами, и, одновременно, следы охватившей его минуту назад слабости. Теперь он шел впереди, не оглядываясь на друзей.

Но вот показалось здание Пизанской башни с узкими расходящимися ступенями перед фасадом. Ускорили шаг и скоро оказались среди толпы большей частью знакомых. Римма узнала знойную Луизу с копной рыжих волос и двух ее бесцветных поклонников, горбатенького острослова Данилу, едкого заику Василия, а также манерную Ниночку из малышевского семинара, имевшую виды на беспечного Валерия, и многих других. Как всегда, в этой компании было много уродов: карликов с раздутыми головами, трясунов, едва сдерживающих дрожь какой-нибудь из конечностей, червяков с причудливо искривленными туловищами и совсем уже неподвижных гениев в инвалидных креслах. В университет отбирали талантливых молодых людей, а талант, как известно, компенсируется телесными изъянами.

Входная дверь была заперта, самые нетерпеливые, и среди них веселый горбун Данила, громко в нее стучали, но никто не отзывался.

— Ко-ко-ко-ко… Ко-ко-ко-козни ака-ка-ка-кадемического на-на-на-начальства, — с невероятным усилием выдавил из себя Василий, и все засмеялись. Все уже решили, что это так и есть, как незаметно возник маленький незаметный человечек в полушубке и отпер одну створку двери. Толкаясь, начали втискиваться в узкий проход. В Кукушкино гнездо можно было подняться на лифте, поэтому поднимались партиями.

Аудитория была амфитеатром, ряды сидений с проходом посредине шли полукругом вверх, а место лектора было внизу — подо всеми и висело козырьком снаружи башен. Двадцать человек растворились в аудитории, рассчитанной на двести. Сидели, ждали, переговаривались, писали друг другу записки.

Когда вошел слегка волоча ноги и прочищая на ходу горло Герман Малышев, приветствуя его, все шумно встали и так же шумно сели. Стало тихо. У Малышева было морщинистое усталое лицо и небольшая лысина, но взгляд был острый и руки крупные и сильные. Зайдя за кафедру, он стоял перед длинной черной доской, на которой беспорядочно толпились цифры и символы, нанесенные на нее предыдущим лектором. Под цифрами было изображено перевернутое сердечко с двумя буквами внутри «В» и «Р» и жирным зигзагом между ними.

Вытянув и раскрыв перед собой правую ладонь, громким артикулированным голосом Малышев начал говорить:

― Господа! Родовая составляющая долгое время всеми игнорировалась. Человек воспринимался как социальная производная и как продукт культурного программирования, определявшего его общественную роль. Мы все актеры, играющие на нереальной сцене. И хотя нам кажется, что существует множество ролей, на деле есть только одна: усредненного человечества. Этот сговор принимает различные формы: семьи, друзей, общественных институтов, нации, государства. Сговор бессознательный и иррациональный. Родовые силы играют важнейшую роль в функционировании человечества. Эти силы имеют биологическую, психическую и транс-психическую природу, а природы накладываются одна на другую, умножая силу инерции. Они сейчас пронизывают нас и в этой аудитории. Прислушайтесь к ним! Посмотрите, как они захватывают нас и включают в общий поток. Это родовой эрос. Он обволакивает нас и властно заявляет права на наши тела и души, он дает и берет, рождает и убивает. Силы его могущественны, неизмеримы.

Теперь посмотрим на человеческую жизнь под углом индивидуального творчества. Человек — творец, каждое мгновение его жизни — пустота, которую он заполняет. Он драматург, режиссер и актер своего индивидуального спектакля. Какую пьесу он создает? Ответ напрашивается сам собой: бездарную, механическую, пустую. Откуда взяться одаренному драматургу, режиссеру и актеру? Для их появления нужно свежее понимание истории и культуры, а где он ее возьмет? И нужна личная причастность к опыту Последней Черты — той, о которой последнее слово умирающего Гамлета: молчание! Молчание, запирающее то, что не может быть выражено языком и в языке. Опыта Последней Черты нет в родовом эросе. В записанной мировой культуре он существует только в виде знака — слова, не наполненного содержанием. Это опыт космической вечности, перед которой мы все стоим и молчим. Но осознают это только единицы, одиночки. Ледяной ужас космической вечности – вот участь одиночек.

Можно ли соединить и примирить эти два мира: человеческий род и индивидуумов, подошедших к черте Великого Разлома? Силы и смыслы рода идут вразрез с устремлениями такого индивидуума. Такой индивидуум —враг родовой, роевой жизни, ведущей человечество к гибели. Таких людей распинают, сжигают на кострах и побивают камнями. Но может наступить время, когда таких людей больше не станет. Победит круговая порука — сговор бездарей и проходимцев, то есть, человечества. Победит всеобщая гниль.

Повторяю, все эти сценаристы, режиссеры и актеры общего спектакля лишь укрепляют идею реальности нереального, и только не включенные в игру отщепенцы понимают реальное значение соприкосновения человека и бесконечности без умопостигаемого смысла. Как заметил еще Макс Вебер, человеческий род не является субъектом истории, субъектами являются только индивидуумы. У них нет политических, расовых и религиозных корней, полная непривязанность — их главная черта. Бесконечность держит их в своем фокусе, смотрит их глазами и дышит их ноздрями.

Герман Малышев замолк и стал молча расхаживать между кафедрой и черной доской, на которой внутри сердечка торопливым женским почерком были написаны две буквы «В» и «Р», разделенные жестким зигзагом молнии. Только сейчас Римма заметила эту надпись и поняла нехитрый намек. Она поискала сидящую справа чуть-чуть повыше их Ниночку, и взгляды соперниц встретились. Ниночка, спохватившись, мгновенно отвела глаза, но было уже поздно — Римма успела сказать ей взглядом все, что хотела.

Между тем Малышев вышагивал вдоль доски, как будто бы забыв об аудитории, как будто слившись с окружавшей его пустотой. Теперь он стоял, отвернувшись от аудитории, разглядывая черную доску и две написанные нервным почерком буквы «В» и «Р» с трещиной между ними. Прошло не менее трех минут напряженного молчания. Наконец он снова заговорил:

— Мы переживаем Великий Разлом, отделивший немногих от остальных, элиту от заурядностей, будущее от прошлого. Наше место и наша открытая ситуация «между». Мы не растворяемся до конца в бесконечной вселенной и не отождествляемся ни с одним из конечных объяснений. Мы должны научиться жить «между», думать «между», понимать «между», отдавая себя тому и другому, потому что оба — это одно. В этом мире можно жить, находя свое место по обе стороны разделительной и соединительной линии Разлома, возрастая с помощью противоположностей и помогая другим.

Давайте согласимся относительно главного: человеческая вселенная создана инопланетянами, высшими существами или существами из параллельных измерений ― все равно кем. Если хотите, вы можете называть ее создателей богами, но одно несомненно, она не произошла сама собой и имеет искусственное происхождение. Таково неизбежное заключение, сделанное на основании опыта древности и современности серьезными умами прошлого и настоящего. Во вселенной, единственной, которая нам людям известна, боги проводят эксперимент, а человечество проходит проверку. Но боги не открыли нам секрет нашего предназначения. Очевидно, секрет этот настолько огромен, что его нельзя открыть человечеству. Всё дело в масштабе. Это секрет сверхгалактического масштаба. Мы не готовы принять в себя этот объем, не готовы встретиться с реальностью. Реальность, которую мы знаем, или думаем, что ее знаем, иллюзорна. Иллюзорна и одновременно опасна. Она постоянно готовит для нас опасные сюрпризы.

Малышев снова остановился, задумавшись. Внезапно зазвенела ложечка в стоящем на кафедре стакане чая.

Задумчивость Малышева прервала реплика Валерия, который теперь стоял и мучительно тер свой правый висок. Валерий заговорил, медленно, взвешивая каждое свое слово, так что казалось, что его речь состояла из отдельных самостоятельных слов, и нужно было делать значительные усилия для того, чтобы соединить произносимые им слова в осмысленные предложения.

— Что. Такое. Великий. Разлом. Разлом. Проходит. В. Наших. Душах. Это. Извечный. Разлом. Между. Небом. И. Землей. Земля. Полна. Соблазнов. А. Небо. Далеко. Великий. Разлом. Это. Ненадежность. Всей. Конструкции. Человеческого. Мира. Трещина. Проходящая. Через. Его. Средоточие. Сигналом. Разлома. Может. Стать. Звенящая. Ложечка. В. Стакане. Может. Быть. Это. Предвестие. Того. Что. Должно. Произойти. Через. Минуту. Подсказка. Тем. Кто. Обладает. Чутьем.

И снова еще громче зазвенела ложечка в стакане чая, стоящем перед Малышевым. Малышев посмотрел на стоящий перед ним стакан и улыбнулся.

— Лекция окончена. Вернее, она переносится. Простите меня, но я должен идти.

И не сказав больше ни слова, Малышев быстрым шагом вышел из аудитории. Слышно было, как раскрылась и как захлопнулась дверца лифта, увозившего писателя. Стало тихо, и только ложечка в стакане упорно продолжала позванивать, ударяясь о его края. Возник отдаленный гул, идущий издалека. Сидящие в аудитории тревожно переглянулись.

Ошарашенные студенты не успели очнуться, как почувствовали, что под их ногами дрожит пол. Все вскочили и потянулись к выходу. Выбираясь вдоль своего ряда к проходу, Римма подняла голову и увидела на потолке трещину, которая на глазах росла и через минуту прочертила овал потолка, заканчиваясь над кафедрой, за которой только что стоял Малышев. Римма вскрикнула и взглядом показала на трещину Валерию и Остапу. У Остапа глаза полезли на лоб. Гул, между тем, нарастал и перерастал в грохот и треск. Потом грохот стал непрерывным, и было ощущение, что башня под аудиторией рушится. Пол покачнулся, и Римме показалось, что он уходит у нее из-под ног, но она уже выбегала на лестничную площадку. Уже в дверях, судорожно сжимая локоть Валерия, Римма оглянулась на место, где минуту назад за кафедрой стоял Малышев и увидела: там не было ни кафедры, ни пола, ни стены — вместо них зияла черная дыра.

Лифт не работал, электрический свет не горел, и все начали бегом в темноте, считая этажи, спускаться по лестнице. Двенадцать этажей одолели сравнительно быстро, но выходная дверь оказалась заклиненной и придавленной чем-то тяжелым снаружи. Под напором сильных рук дверь слегка поддалась, образовав узкую щель, через которую просачивались худенькие, а тех, кто погрузнее, вытягивали и выпихивали силой. Вышедшие быстро расчистили завал перед дверью. Наконец, все вышли наружу и огляделись. Было по-южному темно, и увидеть можно было немного: раскиданные куски стен, кирпичи, балки и битые стекла. Однако Пизанская башня уцелела.

Начали выяснять, не остался ли кто внутри, и только тут Римма увидела, что нигде нет Остапа.

— Остап! Остап! Где Остап? — закричало несколько голосов. Убедившись, что никто не откликается, двое добровольцев, один из них Валерий, отправились на поиски пропавшего. Оставшиеся ждали, нервничали, вслушивались в неожиданную тишину. Рассуждали: что это было?

— Это был шквал. Такие в горах иногда бывают, — авторитетно пробасил горбатый Данила.

— Великий Разлом, — пошутил кто-то, но потом добавил уже серьезно: Видимо, случился разлом в горах, скала треснула, а затем последовал камнепад и землетрясение, тряхнувшее Пизанскую башню. И все-таки башня выстояла. Только лекторий пострадал.

Прошло около полчаса, и послышались голоса спускавшихся и среди них — Остапа. Оказалось, что его оглушило что-то, упавшее с потолка. Он пришел в себя от голосов друзей и сразу начал читать стихи и шутить. Почему-то происшествие подействовало на него возбуждающе. Он много и громко говорил, и вообще чувствовал себя героем.

Еще раз пересчитали присутствующих и потянулись к автобусу. Шли быстро небольшими кучками. Римма, Остап и Валерий шли впереди всех.

— И все-таки у человечества нет двух путей, — подвел итог долго молчавший Валерий. — Путь у всех свой, но судьба одна.

Автобус ждал их на обычном месте. Расселись, и автобус тронулся.

А на другое утро среди осколков стекла, кирпичей и балок на подступах к Пизанской башне нашли бездыханное тело скандального писателя Германа Малышева.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>