Сайт Аркадия Ровнера

Большая уборка

Большая уборка

Картина Mirjam Hagoort

Картина Mirjam Hagoort

Не помню, как я оказался в этом районе мегаполиса. С годами память стала все чаще меня подводить. Наверное, ездил в жилищный отдел по поводу пособий или медицинской помощи, мало ли забот у одинокого человека, а покончив с делами, решил немного прогуляться. И вот забрел в такие дебри, что не приведи господь.

Война что ли здесь прошла? Мрачные обнаженные скелеты домов, вынесенные наружу лестничные пролеты, оконные проемы с выбитыми стёклами, под ногами завалы, щебенка, крючья ― все серое, безжизненное, пугающее. Редкие прохожие, к которым не хочется подходить. Все куда-то торопятся и не смотрят друг на друга. Очевидно, спешат поскорее пробежать эти места или нырнуть в уцелевшие домики, притаившиеся среди каменных привидений. Но куда убежишь, если всюду одно и то же, и конца не видать. Вот и мне захотелось немедленно убраться куда-нибудь подальше отсюда! Да, бежать не раздумывая и поскорей!

Самый скорый транспорт в городе ― сабвей, но где ближайшая станция?

― Вы не скажете, где здесь сабвей? ― обращаюсь я к женщине средних лет, сомнамбулически бредущей по самой середине улицы. Но она меня не слышит ― удивительное умение у местных жителей не слышать обращенного к ним вопроса.

― Извините, вы не подскажете, где здесь сабвей? ― теперь я обращаюсь мужчине с тростью и в затемненных очках.  Резко повернувшись, он бежит от меня в сторону.

Я делаю еще одну попытку.

― Прошу прощения… ― начал я, подходя к прилично одетому молодому человеку, но он не дает мне закончить вопроса, вручает круглый жетон на проезд в сабвее и кивком головы показывает на незаметную лестницу, ведущую под землю. Я не успеваю его поблагодарить, как он убегает.

Спустившись по крутой лестнице к турникету, я опускаю жетон в узенькую щелку и иду на платформу. И тут новое недоразумение: платформа оказывается деревянной и трухлявой с невысокими перилами, за которыми плещется вода. Между неплотно подогнанных досок настила также видна вода, а некоторые участки платформы затоплены. Это больше похоже на пристань, чем на подземку, думаю я, подходя к перилам. За перилами канал со складского вида зданиями на другом берегу, к этим зданиям причалены грузовые судна. Никаких рельс и поездов, нигде не видно расписания, и никакого движения судов тоже не видно.

Среди людей не видно признаков нетерпения, люди ждут, и чувствуется, что собираются ждать долго. Некоторые беседуют, стоя группами или поодиночке, другие сидят, курят или закусывают, третьи спят или просто лежат на досках настила. Много детей разных возрастов, которые играют, бегая среди взрослых, или сидят с родителями, некоторые спят.

Пока я оторопело разглядываю открывшуюся мне картину, по каналу пролетает похожая на стрекозу моторная лодка, провожаемая тоскливыми взглядами с причала, и скрывается за поворотом. Сразу понятно, что езда на такой лодочке многим не по карману. Но почему нет общественного транспорта? Разве жетон, опущенный на входе в узкую щелочку, не дает право на бесплатный проезд на катере? Что все это может означать?

― Вы, наверное, хотели бы знать, что все это значит? ― задает мне вопрос невысокий плотный мужчина с отсутствующим лицом. ―  Я ― тоже. Но здесь некого спросить. Остается ждать.

― И долго вы ждете? ― спрашиваю я.

― Долго.

Мужчина отходит, и фигурка его сливается с другими. Потеряв его из вида, я начинаю двигаться вдоль причала, потом спускаюсь к каналу. Темная вода плещется возле моих ног, от нее отдает чем-то кислым и тошнотворным. Мне становится холодно, и я отхожу от канала. Вижу напротив множество закрытых дверей, похожих на дверцы лифтов, выкрашенных сиреневой краской и над ними маленькие лампочки, какие обычно бывают у лифтов. Разглядываю потолок с плафонами, многие из которых не горят. Обхожу сидящих и лежащих людей. Лица у мужчин озабоченные, неприветливые, у женщин ― безнадежные и усталые. Тем удивительнее звучит приветливый голос, окликнувший меня:

― В ногах правды нет. Прибивайтесь к нашему шатру.

На пестрой циновке сидят мужчина и женщина и пьют чай. У мужчины узкое птичье лицо и большой шевелящийся кадык, а женщина, напротив, широколицая, спокойная. Подвигаются, освобождая место, и наливают из термоса в крышечку черный чай. Сами пьют из стаканов. Благодарю и сажусь, беру крышечку с чаем.

Мужчина представляется:

― Клавдий Иванович Грымов, в прошлом инженер, драматург и музыкант. А это Анечка, музыкальный критик.

Анечка улыбается:

― Сразу видно новенького, ― говорит она, улыбаясь, и успокаивает — Вот увидите, вы быстро обживетесь.

Я представляюсь:

― Герман Красовский, философ по образованию, литератор по призванию.

Сразу задаю рвущийся из меня вопрос:

— Неужели нужно настраиваться на долгое здесь пребывание?

― Кому долго, а кому не очень, ― уклончиво ответил Грымов. Помолчав добавил:

— Судьбы у людей разные. Все ждут.

― Ждут чего?

― Разного. Одни ждут лифта, это самые напористые, другие — чуда.

― Социального лифта? Странно. А я думал, люди ждут транспорта, чтобы выбраться из этой местности.

― Ну да. Только одни хотят вернуться в так называемый благоустроенный мир. Таких большинство.

― А другие?

― Другие мечтают о большем.

Допили чай. Помолчали. Между тем я подумал, что тоже никуда особенно не спешу. Я живу один, и дома меня никто не ждет. Общество Грымова и Анечки мне симпатично. Но разве можно жить на пристани?

Разгадав мои сомнения, Аня объяснила, почему люди предпочитают проводить большую часть времени на пристани.

— Когда ты здесь, появляются всякие возможности, встречаются разные люди, — сказала она и опять улыбнулась. И я понял, что эта улыбка намекала на наше знакомство, для нее и Грымова тоже небезразличное.

Было в улыбке Ани что-то гармоничное и мягкое, что пересиливало тревогу, вливало в меня умиротворенность и даже интерес к подземелью, в котором я оказался.

— Кроме того, у нас есть друзья среди живущих наверху, — продолжала Аня, — и мы их иногда навещаем.

Пока Аня говорила, я рассматривал противоположный берег канала. Что-то в нем показалось мне странным.

— Посмотрите, — сказал я, обращаясь к моим новым знакомцам, — складские здания на другом берегу и грузовые судна похожи на декорации. Там нет никакой жизни и ничего не происходит… И ещё — обратите внимание на освещение: плафоны на потолке не могли бы дать столько света.

В этот момент раздался длинный звонок и над дверцами лифтов вспыхнули и замигали красные лампочки. Дверцы на мгновение распахнулись и тут же с треском захлопнулись. Звонок прекратился, но лампочки продолжали мигать. Сидевшие и лежавшие на настилах люди вскочили, бросились к лифтам.

Во время этой сцены мы втроем продолжали сидеть. Грымов заметил, что такое полуоживление лифтов уже пару раз случалось. Что оно означало, никто не знал, хотя предположений было немало. Вскоре мигание лампочек прекратилось и огоньки погасли. Мы продолжили разговор.

Вот что я узнал от своих новых знакомых о последних событиях. Великое бедствие произошло неожиданно… Город как будто бы сотрясло непонятной дрожью. Дома содрогнулись, стены посыпались. Улицы оказались завалены кирпичами и щебенкой. Лестничные пролеты сместились и вышли наружу. Было множество жертв. Трупы никто не убирал, больным не оказывали помощь. Дома стояли в основном нежилые, особенно небоскребы и высокие здания… Жилыми остались лишь маленькие домики.

Люди потеряли уверенность… Потеряли память…. Если спросить их, как выглядят районы города, в которых они раньше обитали, никто этого не помнит. Никто ничего не знает, все гадают по кофейной гуще. Впрочем, никто не знает, что это такое, потому что исчез напиток, раньше именовавшийся «кофе». Вообще многое исчезло, но люди этого не заметили и продолжают говорить о несуществующих вещах, как о реальных… Все знают, что в городе есть сабвей, что по улицам ходят автобусы, но нет никакого сабвея и никаких автобусов. Нет телефонов и интернета, но водопровод продолжает работать.

Многие думают, что очутились в незнакомом районе мегаполиса, в районе трущоб, о котором раньше не знали, и стремятся выбраться из них. Хотят убраться поскорей и непременно засветло, пока тьма не накрыла эти каменные изваяния и не зашевелилась нечисть, обычно гнездящаяся в таких районах. Инстинкт подсказывал это безошибочно… Каких только картин не рисует воображение! В темноте за каждым углом, в каждой подворотне шла особая бандитская жизнь. Там скрывались наемники каких-то преступных авторитетов, делящих между собой город. Кроме того, в ночных ритуалах участвовали банды различных религиозных фанатиков и просто уголовники, сбежавшие из тюрем. Также ходили слухи о каннибалах, убивающих невинных людей ради свежинки, о мистиках-некромантах, охотящихся за биоэнергией, и о просто садистах и грабителях, ищущих поживы среди застигнутых темнотой обывателей.

Любопытно, что при всеобщей разрухе лифты работают везде, даже в разрушенных домах… Говорят, что лифты теперь движутся непонятным образом, не завися от шахт. Иногда они вылетают из шахт и летят по воздуху или уходят глубоко под землю. Некоторые боятся этих лифтов, другие видят в них спасение… Есть и мрачные предположения, что лифты служат для затопления доверчивых людей… Религиозные люди грезят о небесах, куда лифты уносят праведников. Рождаются нелепые фантазии, уводящие легковерных от их долга и забот в мир безвольных мечтаний и сладкой меланхолии.

— Что заставляет нас думать, что люди разумные существа, — рассуждал Грымов, все более воодушевляясь. — Для такого вывода у нас нет никаких оснований. Человеческие существа никогда не думают сами, потому что считают это слишком неудобным. По большей части, люди просто склоняются к тому, что принято, повторяют то, что им говорят, и раздражаются, если слышат другую точку зрения. Характерной чертой человеческого сознания является не понимание, а стадный инстинкт, в результате мы имеем религиозные войны. Другие животные борются за территорию или пищу, но человеческие существа воюют за свои фантазии. Дело в том, что эти фантазии и стремление к удовольствиям определяют наше поведение, а от них, в свою очередь, зависит наше выживание. Наше поведение ведёт нас к деградации и вслед затем — к вымиранию. И есть силы, которые нас к этому ведут.

— Обратили ли вы внимание на тот факт, — продолжал мой собеседник, — что за всем происходящим проницательные люди всегда угадывали преднамеренность и расчет. Люди чувствовали это всегда, не случайно они говорили о богах и о бесах, а потом – о некоем Верховном Духе, которые, взаимодействуя с нами, преследовали свои собственные цели. Сейчас все это стало еще более очевидным. Загадочные лифты и ночные банды могут быть средствами фильтровки и отсеивания нужных людей, а мифы – способом программировать человеческое поведение, направляя его на самоуничтожение… Но, может быть, речь идет не об уничтожении, а о преображении человечества.

Так рассуждал Грымов, и его мысли сплетались с моими страхами, подкармливая и усугубляя их, в то время как улыбка Ани успокаивала меня и вселяла наивную надежду.

В этот миг снова задребезжал длинный звонок и загорелись красные лампочки над лифтами вдоль стен. Теперь лампочки не мигали, а звонок звучал громко и призывно, и люди стали собираться к дверцам лифтов, подзывать к себе детей, подносить вещи. Встали и мы с нашей циновки, недоуменно поглядывая на происходящее.

И тут дверцы всех лифтов одновременно раскрылись, являя глазу вместительные ярко освещённые кабины с зеркальными стенами. Люди стали в них входить сначала робко, а потом все быстрее, боясь, что им не хватит места, что все уедут, а они останутся одни на пустой пристани.

Только мы с Грымовым и Аней не шевелились и продолжали наблюдать за тем, как редела окружающая нас толпа по мере того, как наполнялись кабины…

И вдруг я увидел, как на канале бесшумно возник большой двухъярусный катер и стал медленно пришвартовываться к пристани. Моряки спрыгнули на деревянный помост, отдали концы и сбросили на берег мостки. Некоторые из ожидающих, не успевшие войти в кабинки лифтов, устремились к катеру. Другие, уже оказавшиеся в лифтах, начали выбегать из них и бежать к берегу. Всеобщая беготня быстро подходила к концу. На платформе почти никого не оставалось.

И тут Грымов и Аня сделали шаг в направлении пристани. Я тоже шагнул за ними, но потом остановился. Они двинулись решительней, а я остался стоять, поглядывая на то, как пустеет пристань и как одна за другой закрываются дверцы лифтов и гаснут над ними огоньки. Грымов и Аня были уже на катере, на который вбегали последние пассажиры. Катер издал длинный гудок, и матросы подобрали мостки. Катер отчаливал. Грымов и Аня махали мне рукой.

Я оглянулся: все дверцы лифтов были закрыты. На платформе не было ни одного человека. Наступила тишина.

И тут на середину вышла большая жирная крыса. Повертела острой мордой, понюхала, сверкнула красным глазком и неторопливо двинулась назад — сообщить своим сородичам, что теперь они здесь господа.

Постояв, я двинулся к выходу. Прошел мимо турникета, поднялся по лестнице и очутился на улице.

Стояла светлая осенняя ночь. Высоко в небе висела круглая луна, окруженная ярким ореолом, освещая причудливые пейзажи: высокие горы камня и кирпичей, мрачные силуэты развалин. Куда идти, я не знал. Пошел наугад, обходя каменные глыбы, переступая ямы и щели. В голове не было мыслей, страхов тоже не было. Бессмысленно было прятаться, не зная, чего и кого бояться. Лунная тень бежала передо мной. Ветер дул в спину, поднимая с земли тучи пыли. В темноте глухо звучали мои шаги. Я смотрел себе под ноги, чтобы не споткнуться и не упасть.

Так я шел примерно полчаса, никого и ничего не встречая, обходя горы завалов, изредка оглядывая открывающиеся перспективы. Несколько раз я был вынужден сворачивать в сторону или возвращаться назад, когда путь мой преграждало обвалившееся и перегородившее улицу здание. Иногда моя тень оказывалась за спиной или сбоку. Иногда ветер дул в лицо и приходилось заслонять от пыли глаза.

Вдруг я увидел отделившуюся от стены и направившуюся ко мне фигурку — это оказалась молодая женщина в капюшоне на голове и с грудным ребенком в рюкзачке на груди. Подойдя, она остановилась, молча глядя на меня. Я тоже остановился. Женщина смотрела испытующе узкими широко расставленными глазами. Потом она сделала решительный шаг, без единого слова взяла меня под руку, и мы двинулись дальше вдвоем. С ней и затаившимся на ее груди младенцем я почувствовал себя уверенней, да и идти навстречу ветру вдвоем было легче.

Не прошло и десяти минут, как сквозь вой ветра мы услышали ритмические пружинящие щелчки, напоминавшие удары по струне. Звуки не внушали тревоги, и мы пошли в направлении этих ударов.

Шли долго среди завалов, обходя непроходимые участки. Буйный ветер поднимал густую пыль, и приходилось прятаться от него за выступы и стены.

По мере нашего продвижения щелкающие звуки становились все отчетливей, и к ним начали присоединяться голоса, похожие на крики или пение. Мне показалось, что голоса звучат откуда-то сверху, и подняв голову я увидел или мне показалось…

Завернув за угол, мы вышли на широкую площадь с огромным костром посередине и толпами людей вокруг нескольких высоких механических катапульт, по очереди издающих щелкающие звуки — те самые, которые привели нас сюда. При каждом щелчке из этих катапульт вылетали человеческие фигурки и начинали парить над площадью, издавая возгласы, одновременно напоминающие пение и стоны, упоение и жалобу…

Зрелище было необычным: освещенные яркой луной в безоблачном небе парили десятки человеческих тел, сносимые ветром то в одну, то в другую сторону. Иногда их подхватывал воздушный поток, и они кружились стаями по спирали, и этих спиралей было много, они вливались одна в другую, и при этом далекие приглушенные возгласы летунов меняли свою тональность в унисон движению, поднимаясь или опускаясь, слабея или наливаясь отчаянной отвагой. Непонятно было, какая сила удерживала эти фигурки в воздухе и заставляла их парить, подчиняясь воле несущих потоков. Также нельзя было понять природу криков, издаваемых летящими в воздухе людьми: сливаясь с ветром, они несли в себе и восторг, и стон, и какое-то новое чувство, которое не могли разделить с ними те, кто стоял внизу. В этих возгласах не было того испуга, какой бывает в парковых аттракционах у летящих на огромных качелях и американских горках, а была странная гамма эмоций, включающая в себя наслаждение, обреченность и необратимость… А ветер между тем закручивал спирали и неумолимо сносил их к сверкающему диску луны, голоса умолкали, фигурки таяли и постепенно исчезали, растворялись в лунном ореоле…

Мы со спутницей были уже между бьющимся от ветра костром и одной из стреляющих катапульт и видели, как азартно люди протискивались вперед, кричали от нетерпения — все хотели попасть в кабинку и сесть на сидение. Громогласный хлопок выскочившего поршня, и сидение оказывалось пустым, а новый кандидат уже спешил занять место и готовился к взлету.

Тут же стояли столы, за которыми обильно поили будущих летунов и их азартных болельщиков, те шумно набирались винных паров и кричали одновременно. Я почувствовал голод и также присел за один из столов. Женщина с ребенком села рядом со мной и пододвинула тарелку с ветчиной. Мы подкрепились, после чего она начала кормить грудью ребенка. Видно было, как она вздрагивает всем телом от громких щелчков катапульт, а ребенок сосал упоенно и требовательно с закрытыми глазами, ничего в мире не видя и не желая знать, кроме питавшего его сладкого источника.

Гвалт вокруг нас стоял невообразимый: кричали вразнобой, стараясь перекричать шум трамплинов и порывы ветра, и прошло не менее получаса, прежде чем я начал разбираться в том, что происходило за столом. Высокий молодой человек с острой безуминкой в глазах и бледным неподвижным лицом кричал громче всех и многократно повторял свои слова, поэтому они запомнились мне лучше остальных. Его пытался перекричать мужчина с узкими губами, острым носом и черной бородкой. Трое или четверо молодых людей поддерживали возгласами одобрения или порицания то одного, то другого, вставляя свои дополнения и замечания в общую неразбериху.

— Друзья, старый мир рухнул, настала новая эра! — кричал бледнолицый оратор, поднимая для убедительности тяжелую кружку с огромной шапкой пены. — Так было не раз, и так будет всегда: змея сбрасывает старую шкуру и приходит обновление! Посмотрите: крысы разбегаются в ужасе, а люди летают по воздуху! Видели вы когда-нибудь такое!? Происходит размежевание ползающих и парящих. Каждый из нас стоит перед выбором: либо мы цепляемся за наши старые расчеты и подсчеты, либо отдаемся бешенному потоку, который переворачивает всё и несет нас в неизвестность. К черту все наши веры и вместе с ними наши сомнения! Новая вера рождается на наших глазах! Но нет, мы слишком развращены нашим временем и нашими учителями, и мы уже не можем принять новую истину. Эта истина перевернет все, на чем держится мир. Она даст нам полную и окончательную свободу!  Тот, кто нам ее принесет, должен этими днями родиться в человеческом теле! Каждый младенец может оказаться пророком. На колени перед каждым младенцем!

Эти мысли варьировались и перепевались на десятки ладов бледнолицым оратором и его сторонниками. Они возбуждали не только приятелей бледнолицего, но и толпу, собравшуюся вокруг нашего стола. Пользуясь паузами в речах бледнолицего, в разговор вклинивалась черная бородка и, поводя в разные стороны острым носом, бросала обрывистыми и жесткими фразами:

— Вы говорите: старый мир завершился, настала новая эпоха. Но мы видим перед собой разрушенный мегаполис. Вы говорите: люди летают? Да, они улетают, но мы не видим никого из вернувшихся, преображенных, просветленных. Чудеса, которые возбуждают легковерных, в высшей степени двусмысленны. Куда исчезают люди? Куда их увозят подземные и воздушные перевозчики? Что происходит с нами, потерявшими разум и осмотрительность? У меня нет ответов на эти вопросы, но может быть они есть у кого-то из собравшихся здесь? Может быть, кто-нибудь мне объяснит, что с нами всеми происходит? — бросал он вопросы в возбужденную до предела толпу.

И толпа голосила вразнобой, а оратор с безумными глазами кричал, заглушая всех, о том, что придет младенец-пророк, который уже родился на свет, и объяснит нам смысл происходящего и откроет новые пути человечеству…

— На колени перед младенцем-будущим пророком! На колени!!!

И тут произошло нечто пугающее, от чего толпа онемела и остолбенела: подняв скрывавший ее лицо капюшон, вперед выступила моя спутница, оказавшаяся высокой блондинкой с огромным кровавым шрамом на лбу, в протянутых руках она несла своего ребенка, тот был так мал, что умещался на ее ладонях… Женщина двинулась к костру, и толпа перед ней молча раздалась, образуя широкую дорогу. И вот она уже стоит перед костром, огненные языки взметаются к небу, она поднимает младенца над головой и швыряет его в огонь.

Трудно описать начавшееся на площади безумие. Толпа вокруг меня вопила и билась в конвульсиях, людей крутило, трясло и бросало на землю. Многие уже стояли на коленях с закрытыми глазами, губы их шептали что-то беззвучное. Я почувствовал, как судорога сводит мои руки и ноги, а лоб и глаза заливает горячий пот. Огромным усилием воли удалось мне выйти из этого состояния. Я начал осторожно выбираться из человеческого месива, отходя дальше и дальше на обочину площади, где было не так многолюдно и откуда снова стали видны темные развалины города. Я торопился уйти, я хотел не видеть и не слышать того, что происходило за моей спиной.  Погружаясь в холод и темь окружающих меня руин, я медленно начал приходить в себя от эмоций, которые вызвал во мне этот взрыв всеобщего помешательства. Я бежал, не разбирая дороги. Ритмичные удары катапульт и стоны летящих фигурок доносились все глуше. Наконец, я совсем перестал их слышать — одни порывы ветра завывали вокруг меня.

— Пожалуйста, не оставляйте меня одну, я вам все объясню, — услышал я за спиной взволнованный шепот. Меня догнала моя прежняя спутница в надвинутом на лице капюшоном. Я невольно отшатнулся от нее, но она откинула капюшон, на ее лбу не было никакого шрама. Она снова крепко держала меня под руку…

— Я — актриса, — быстро шептала она мне в самое ухо. — Поймите, ребенок, шрам—это не настоящее. Все это из театрального реквизита.

Я стоял пораженный:

— Но зачем вы все это делали? Для чего?

— Этого я не могу объяснить. Мне казалось, я должна была так поступить. Поверьте!

— Но вы кормили ребенка грудью. Я видел…

— Я — актриса. Вы видели то, что я дала вам увидеть. Вы видели ребенка, но это была кукла. Больше того: летящие над площадью люди также были наполненные газом баллоны. Их пение транслировали из репродукторов. Сидящие в катапультах вовсе никуда не взлетали. Они проваливались в специальные камеры. Что с ними было дальше, мне неизвестно.

Мне стало ясно, что все, пережитое мной за последние часы — в сабвее, оказавшемся подземной пристанью, и на площади с ложными катапультами и летящими по небу людьми, — было спектаклем. И в постановке этого представления участвовали тысячи звукооператоров, режиссеров, актеров, механиков, матросов… Господи, какой же я идиот!

Но погибший город — это ведь не видеоинсталляция? Я боялся задать этот вопрос моей спутнице. Она сама ответила на него:

— Все вокруг стало очень зыбким. Я не знаю, чему можно верить. Поэтому я и держусь за вас. Помогите мне выйти из мороки.

Всю ночь напролет мы с моей спутницей бродили среди развалин, не надеясь выбраться из них, мечтая лишь о временном пристанище, о месте, где можно было бы укрыться и отдохнуть. Мои ноги подкашивались от усталости, гортань пересохла. Мы брели молча, не имея сил разговаривать. Да и о чем мы могли разговаривать с моей спутницей, имя которой оказалось Электра? Не та Электра, дочь Агамемнона и сестра Ореста, знающая, кто виновник несчастий и как следует поступать. Эта Электра была, как и я, слепа и подавлена неопределенностью. Оба мы были удручены тем, что происходило с нами и с окружающим миром, и не знали, в чем смысл происходящего, и кто автор спектакля? И еще — не указывают ли эти события на иной скрытый смысл?

Внезапно мы остановились перед темным проходом, обещающим хоть какое-то укрытие от ветра, пыли и бесконечной ночи. Сделав несколько шагов, я вошел в помещение, похожее на пещеру — Электра последовала за мной — и увидел небольшой очаг, вокруг которого собралось несколько человек. Группа вокруг очага, состоящая из двух мужчин и двух женщин, выглядела не менее утомленной, чем мы с Электрой. Над очагом висел котел и в нем варилась чечевичная похлебка — запах ее приятно щекотал наши ноздри. Я приветствовал компанию и представил мою спутницу и себя. Раздался вялый ответ — измученным людям было не до знакомств. Предусмотрительная Электра развернула пакетик с ветчиной, которую она ухитрилась унести с нашего обеда.

Похлебка была уже готова, нашлась посуда, и мы начали ужинать. Ели молча — ни у кого не было сил разговаривать. Подкрепившись, стали устраиваться с ночлегом. Я заснул сидя, прислонившись к стене, едва закрыв глаза.

И сразу же увидел нашу спящую компанию в мигающем свете гаснущего очага: двух мужчин, двух женщин, Электру и себя. Мы лежали в причудливых неправдоподобных позах: наши головы были запрокинуты, рты открыты, как у рыб, руки и ноги двигались плавно и изящно, как будто это были веера или рыбьи плавники.  Мы даже не лежали, а скользили в невесомости, как космонавты в пространстве без гравитации. Мы плыли по узкому каналу к просторному водоему, который мог открыться за каждым поворотом. Мы были не людьми и не рыбами, а какими-то неопределенными существами, осознающими и свои индивидуальности, и нашу общую стаю. Эта новизна самоощущения обещала нам много приятных открытий. А пока нас несло властным потоком, так что мысль повернуть и плыть против течения никому не приходила в голову.

Отдавшись потоку, я ждал новых переживаний. Я чувствовал, что скоро попаду в другой мир, и осознавал, что если мне удастся оторваться от стаи, я найду ответ на загадку жизни. И я стал отрываться от стаи и выбираться на свободу. И вот я выплыл из узкого канала, и, даже не прилагая усилий, нырнул так глубоко, что сумел достичь дна и увидел на дне заросшие мхом и водорослями сооружения — пирамиды, кубы и шары.

Меня втянуло в огромный залитый светом параллелепипед. Вдоль его стен плавали диковинные приборы всевозможных очертаний со светящимися экранами, а перед ними, шевеля плавниками вились существа с рыбьими головами. Зал уходил в глубину, и я не видел, где он кончается. Чувствовалось, что здесь ведется ответственная работа, смысл которой был мне неизвестен.

Заметив боковой канал, я нырнул в него и оказался в аквариуме, где плавало всего несколько фиолетовых рыбок вокруг сиреневой рыбки с умными усталыми глазами. И тут я сделал интересное открытие: я обнаружил, что эти существа мыслят размытыми пятнами и упругими объемами, которые им понятны и удобны в общении с близкими им существами, но когда им приходится транслировать свои мысли другим, вовсе не близким им существам, они облекают их в форму различимых сигналов — звуков, слов или излучений — и обмениваются ими со своими адресатами. Точно также мыслил я сам, но не замечал этого раньше. Теперь же мысли сиреневой рыбы и окружающих ее фиолетовых рыб были для меня прозрачны без слов. Из того, что я увидел и услышал мне стало ясно, что земные события управляются из этого места, и что сиреневая рыбина отдает режиссерские указания фиолетовым рыбам, а те транслируют их дальше в огромный зал с компьютерами и другими приборами, и там создаются сценарии и оформляется спектакль, называемый человеческой историей… Именно там сигналы преобразуются электронными приборами и передаются импульсами непосредственно в человеческое сознание. Беспокойные, требовательные сигналы для тех, кто ищет опоры во внешнем и в ком погасло свое.

Начался прилив, и мощная волна вынесла меня из освещенного помещения с рыбками и подняла на поверхность водоема.

Я открыл глаза и снова я увидел нашу спящую компанию в пробивающемся из прохода зыбком свете утра: двух мужчин, двух женщин, Электру и себя в причудливых позах: головы запрокинуты, рты открыты, руки и ноги разбросаны.

Стараясь не шуметь, я разбудил Электру, и мы с ней выскользнули из пещеры, ни с кем не попрощавшись. Не хотелось знакомиться со случайными попутчиками и вести пустые разговоры. Ничего не хотелось. Я чувствовал бессилие и тоску. По-видимому, Электра испытывала те же эмоции.

Мы продолжали наши блуждания по разрушенному мегаполису без надежд и ожиданий. Иногда нам казалось, что мы идем по лабиринту. Да, мы ходили по кругу и замечали, что возвращаемся в те же самые места. Часто встречали торжественные молчаливые процессии и никогда не останавливались, чтобы выяснить, чего хотят эти люди. Мы избегали людных площадей и обходили стороной торжественные шествия. Нам было не интересно что они думали и о чем кричали. Иногда мы слышали выстрелы и видели бегущих в панике людей, видели нагонявших их преследователей. Старались быть незаметными, и нам это удавалось.

Мы находили нужные нам еду или помещения. Тогда мы разводили небольшие костры и готовили горячую похлебку. Найдя укрытие, мы прятались в нем и засыпали. А потом просыпались и снова продолжались наши блуждания. Эти блуждания не имели никакой цели. Вернее, цель была слишком расплывчата: мы хотели понять то, что не поддавалось пониманию — хаос, развал, разруху…

Этот развал происходил в нас самих, и я понимал причину моего состояния. Если события нашей жизни определяются рыбами или птицами, Великим Богом, космическими пришельцами или существами из недоступного нам измерения, — если я, Герман Красовский, могу плыть только туда, куда меня несет поток, тогда все не имеет смысла, потому что тогда меня нет. Перефразируя Достоевского, я мог бы сказать словами его героя: если есть Бог, который все за меня решает, то какой я тогда Герман Красовский? Тогда зачем и для чего я нужен? Спектакль состоится и без меня! На земле много безработных актеров, согласных на любую роль. Пусть они и исполняют роль Германа Красовского. Раз я ничего не стою, то тогда я, по крайней мере, не буду симулировать свое участие в чуждом мне спектакле. Я сам должен быть автором, режиссером и актером моей жизни, или — к черту этот спектакль! К черту! К черту! К черту!

Не знаю, что думала и чувствовала в эти дни моя спутница. Мы с ней жили бок о бок, но почти не разговаривали. Мне нужно было ее присутствие, и, наверное, ей — мое. Я пугался, когда не видел ее больше получаса и начинал ее искать, кричать, звать. Что это было — привязанность, наркотик, душевное расстройство? Я не знал, как это случилось, не знал, почему мне необходимо видеть ее сутулые плечи и глубоко надвинутый на ее лицо капюшон, но ее присутствие давало мне уверенность и опору, она была тем спасательным кругом, который не давал мне уйти на дно. Это была связь на уровне плеч и груди, именно плечи и грудь в первую очередь реагировали на ее отсутствие. В них начинались маята и тревога, переходившие в мозговой «голод», страдание и болезнь. И, конечно же, я не мог рассказать Электре, что со мной происходит.

Эти муки и составляли сердцевину моего существования, и не было никого, с кем я мог бы поделиться и облегчить мое сердце.

12.10.15

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>