Сайт Аркадия Ровнера

НАСЛЕДИЕ ГАЛИЛЕЯ

Николай Боков

НАСЛЕДИЕ ГАЛИЛЕЯ

– Ах, продолжайте! – сказал я, взволнованный. Р. сидел неподвижно.

– Так вот, представьте себе, господин, я, столько времени потративший на изучение жизни Галилея… Вы ведь слышали о его реабилитации Ватиканом в 1994 году? Я имел к этому отношение: я из тех, кто готовил досье.

– Слышал, конечно. И спросил себя снова: как это приговоривший может реабилитировать свою жертву? Сказать: мы вас терзали напрасно? Мы вас зря убили – и выдать справку? Максимум, что может сделать судья неправедный, это покаяться перед Богом и попросить прощения у жертвы… И принять приговор, который ему будет вынесен.

– Да, вы хотите максимума, Николя… А я вам скажу… я вам скажу о другом, может быть, потому, что вы иностранец. Вы понимаете, что со своими нельзя говорить? А если нет, то вы сейчас поймете…

Руки его дрожали, ему пришлось их соединить, чтобы поднести чашечку кофе ко рту.

– Так вот. Готовя дело Галилея, я, конечно, вошел в обстоятельства его встречи с Алессандрой Боккинери, – вы, возможно, знаете, что эта дважды вдова появилась у него в Арчетри, где ему предписано было кончить свои дни и где он их кончал. Он медленно становился слепым, и простаки радовались, видя в том опровержение его опытам с телескопом, которыми он навел на себя первый гнев инквизиции. Не сказать – Ватикана, потому что среди ученых иезуитов у него оставались приверженцы, и сам папа Урбан, повторивший его опыты, с ним соглашался. Но у бедного папы был и другой опыт, – он видел полеты, иначе говоря, левитации Джузеппе да Копертино, монаха, во время мессы. Состояние этого папы – ключ ко всей современной истории. Летающий монах – и телескоп Галилея! Я видел подлинные протоколы, подписанные папой и утонувшие с тех пор в ватиканском спецхране, – об этих левитациях.

Я пристально смотрел на него. Типичный эрудит, – в небрежно сидящем пиджаке, но с претензией на парижский тон, – с галстуком-шарфиком вокруг шеи.

– С тех пор образ Алессандры мне казался особенно привлекательным. Да, думал я, почему бы судьбе не послать Алессандру – нежную умную женщину 35 лет, потерявшую мужей и находящую удовольствие в ученых разговорах, – Галилею слепнущему? Я находил это весьма романтическим и трогательным, и настолько, что однажды, гуляя здесь, – напротив, среди деревьев Люксембургского сада, – вообразил себе возможность, так сказать, повторения…

Он задумался. Я не тревожил его.

Он вдруг встрепенулся:

– Вы знаете, мне мнится боттичеллевский образ: весна провожает зрелость на тот свет… юная сборщица винограда складывает нас в корзину… Слушайте, я абсолютно успокоился. Вы догадываетесь, почему я болтлив? Нет? Вчера меня вызвал лечащий доктор… Часы поставлены, дорогой друг. Не знаю почему, но мне захотелось с вами поговорить. Впрочем, знаю. А теперь я вас покину.

Он встал и пошел к выходу довольно поспешно. Вероятно, он заметил кого-то сквозь стекла кафе. Но дойти до двери он не успел. В кафе стремительно вошла женщина, и я ее сразу узнал. Это была М… С нею и я был, как говорится, знаком, но это ничего не значило. Раскланивался с нею – так что же, весь литературный Париж с нею раскланивался, – хотел бы, по крайней мере, хотя тут и начинался отбор. На мой бонжур М… отвечала. Но уже фраза «как поживаете» оставалась незамеченной, и я далее не отваживался. Беда моей жизни: если я начинаю влюбляться, то делаюсь нем.

Сказать ли, что М… красива? Или, как говорят о ней, «одна из красивейших женщин Парижа»? Начать с этого, разумеется, можно. Продолговатое лицо, черные взлетающие брови, и глаза – темные, почти изумрудные, вдруг сыплющие искры в момент воодушевления и удовольствия… Если бы только это! Сам силуэт тела, – образ магического кувшина, чью линию творец провел, наслаждаясь, – и вот он, от плеч до стоп. В обществе моего знакомца однажды, по случаю какой-то премии, средь шумного разговора она ударила меня по-приятельски по плечу, одобряя мое замечание, – и как описать этот удар тока? Все мое тело встряхнулось и… Но М… уже отвернулась и говорила с лауреатом на языке, которым я владел, увы, недостаточно. Ах, эти тридцать сантиметров, которые нас разделили, потом сорок, потом пятьдесят…

А теперь она расцеловала моего знакомца. Было ли это наградой за «поставленные часы»? Но если так, то все на свете справедливо? То есть уравновешено?

Они вернулись к моему столику.

– Вы ведь знакомы? – сказал Р… скорее утвердительно.

– О да! – сказала М… и приблизила свое лицо к моему, предлагая парижский обряд встречи знакомых. Шелковистость ее щек и прохлада их. Мы коснулись друг друга. Я боялся, что она почувствует мой трепет, – а она и почувствовала, но вовсе не удивилась. Р… смотрел на нас внимательно и отчужденно.

– Так вот, Алессандра… – сказал он. – М…, слушайте, мы ведь много говорили о ней. Осталось проверить одну важнейшую подробность – и я не успеваю, увы… Нужно установить – а к тому есть предпосылки – что Алессандра появилась у Галилея вследствие… впоследствии… короче, потому, что ее исповедником был папа Урбан. Ее приезд к заключенному – точнее, к ссыльному – это своего рода просьба об извинении… Окей? Вы следите за мной?

Он отдыхал, полузакрыв глаза. Я не мог отвести взгляда от профиля М… Она отвлеченно посасывала кока-колу через соломинку. Был тот час, когда это кафе напротив Люксембургского сада пустеет. И скоро ему закрываться.

– А теперь я поеду домой… – сказал вдруг мой знакомец. – Кажется, сыро.

– Я тебя отвезу, – сказала М… И повернувшись ко мне, добавила:

– Мы увидимся, не правда ли? У Р… есть ваши координаты?

Жизнь моя продолжалась. Нужно признаться, что М… в ней присутствовала – образом, костюмом, который мне казался похожим на какой-нибудь прохожей, жестом или запахом духов, – его я ощутил в день нашего прощания. Или – изредка – снимок в газете, как правило, на заднем плане, без ее имени в подписи, но разве не ясно, что ее приметил и ею увлекся фотограф. Всегда лицо ее было новым.

На снимке вечера, посвященного памяти Р…, она присутствовала. Задумчивая и мягкая. Я туда не пошел. Собрание заведомо официальное, и делать там нечего. Ближе к файф-о-клоку мне захотелось движения, я спустился на улицу, покрытую сухими листьями платана. Они скрежетали жестянками, влекомые ветром по асфальту.

В привычном кафе все притихло в час перед последним натиском ужинающих. Пустовали столики для завсегдатаев, приходящих выпить рюмку или чашечку. Я уселся, спросил кофе и раскрыл портфель, желая вынуть чтение и лист бумаги что-нибудь записать. И вдруг закашлялся. Отдуваясь, я вытирал еще губы платком, как дверь открылась и в кафе быстро вошла М… Никогда я не думал, что женщина может быть столь прекрасной. И грациозной и грозной одновременно: ноздри ее раздувались от быстрой ходьбы, тонкие, они казались принадлежащими примчавшейся лани. Странным было ощущение чего-то упавшего внутри меня, словно эта встреча знаменовала нечто особенное.

– Здравствуйте, – сказала она улыбаясь, голосом нежным, любящим, которому никто не мог бы противостоять. – Вы так смешно… кашляете! Но это… пройдет? – сказала она вопросительно. Вдруг я взял ее руку и погладил тонкие пальцы, прохладные, и поднес запястье к губам, почему-то зная, что это позволено и даже, так сказать, предопределено, – с тех пор, когда органист в безлюдной церкви, в Нормандии, испуганный, вероятно, моими рыданиями, вдруг отозвался безумно аккордами и хрипами фуги Франка. И тогда выделилась из хаоса звуков – мелодия ласки и прощения. М… смотрела внимательно, не отнимая руки.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>